djerbi: (кто доброй сказкой входит в дом?)
Это сейчас ЖэЖэ, а *10 килограмм* 17 лет назад, единственной доступной художественной формой, была разлинованная тетрадь. В своей, я собственноручно склоняла «тени- колени», «плечи- свечи», «пройдет - не везет», «увядание- прощание»…
Муза, как и всякого юного графомана, посещала меня на фоне неразделенной любви и других, близких по смыслу чувств. *Вот сейчас сидит предмет моего былого обожания у монитора и в ус не дует: сколько километров отчаянных рифм было по нему пройдено*.
Если ознакомится с творчеством того периода, можно легко предположить, что писалось это из мест заключения в «темнице сырой, вскормленным в неволе» орлом пожилым. И без всякой надежды на освобождение.
Видимо так и подумал мой папенька, случайно нарвавшись на этот протокол девичьего бедствия.
Под впечатлением, потрясенным почерком папа написал и озаглавил:
«В подражание дочери»:
И снова март. Опять весна. В душе истома.
Хоть жизнь моя и тяжела - тяжельше лома,
года промчались чередой, утратил свежесть,
но мысли грешные в башке- «тьфу-тьфу»- всё те же.

Я прохохоталась. А муза моей припадошной лирики собрала чемодан и уехала в отпуск. Бессрочный. С тех пор – только эпиграммы. И ЖэЖэ.
djerbi: (черно-белое)
Очередная порция осеннего настроения.
Тут ведь как? Всегда, как на подбор: в погоде тучи, в голове мысли, на пороге черный человек…Включаешь радио, а там не «Марш энтузиастов», а «Адажио». И непременно нарвешься на такие строчки, от которых душа переворачивается против часовой стрелки:

Как будто кто-то ваши судьбы нес
в одной горсти —
и вдруг ладонь разжалась.
Зовет любить, а вызывает жалость
кошма тяжелых от росы волос.

Ты рад был всему свету говорить:
“Она живет — и никуда не деться!”
Она живет. Но — страшно повторить —
так разлюбил, как выронил младенца.

Игорь Сахновский.